Осенью 1936 года красноармейцы из Вабкентского гарнизона, комсомольцы района сожгли камыши в старицах, по берегам канала на расстоянии десятков километров, а также по арыкам оросительной сети. Летом 1937 года в городе стало спокойнее жить, старицы начали высыхать. За большой комнатой шла невысокая, небольшая по размерам зимняя спальня. В ней под самым потолком было небольшое оконце, в которое не мог влезть взрослый человек. Больше одного окна с нашего двора на улицу или к соседям не выходило. У соседей квартира была точно такой же планировки. В зимней спальне соседей, соприкасавшейся с нашей, небольшое окно выходило во двор. На крышах двух спален была устроена летняя комната, у которой отсутствовала со стороны двора одна стена. Вместо неё стояло деревянное ограждение. Эта комната на втором этаже использовалась как летняя спальня и называлась баландхоной. Наши соседи - многодетная семья таджиков - с согласия моего папы пользовалась этой комнатой летом в качестве спальни, а зимой как складом для стеблей джугары, снопов сена и клевера. Две другие стороны двора были навесами. В дальнем от жилья углу находилась уборная. Ближе к жилью таджиков был сложен из глинобитного кирпича сарай с запасами шерсти и хлопка: таджики изготовляли кошмы, паласы, грубую хлопчатобумажную ткань. Отца я хорошо помню только по двум эпизодам, ясно сохранившимся до сих пор отчётливым картинкам. Время, когда они произошли, запомнила мама. Первый произошел ранним июльским вечером 1934 года. Я катался на качелях под навесом вместе с моей ровесницей Маликой. Рядом с нами стоял и дожидался своей очереди её шестилетний брат Фархад. Вдруг он истошным голосом закричал: " Мор, мори захрод", и побежал домой. Что кричал Фархад я не понял, а Малика видимо не знала. И мы продолжали спокойно кататься. А дело было в том, что две громадные, черные гюрзы опускались с крыши рядом с нами по деревянным стойкам навеса. Первым во двор выскочил мой полупьяный отец с длинной ножовкой в руке. Он кинулся к ближайшей змее и рассек её туловище пополам, а затем несколькими ударами размозжил её голову. Вторая змея тем временем успела спуститься на землю и поползла в нашу сторону высоко, угрожающе поднимая голову. Мы продолжали спокойно кататься не понимая, что нам грозит. Старуха-таджичка, прибежавшая с большим ситом в руках, набросила его на громадную гостью. Змея под ситом свернулась кольцом и головой поднимала сетку. Отец подошел к сетке и что-то сказал старухе. Та что-то приказала внуку. Фархад бросился в сарай и немного погодя прибежал с лопатой кустарного изготовления. Таджичка тем временем стащила с качелей внучку, шлёпнула её по попе и приказала бежать в комнату. Она стащила с качелей и меня, толкнула в спину и сказала по-таджикски: иди домой. Эту фразу я понял. Я отошел на несколько шагов к дому и стал ожидать, что же произойдет дальше. Я понял, что эти две черные, самодвижущиеся, похожие на веревку твари, опасны для людей. Отец забрал у таджички лопату и попросил по-таджикски отойти в сторону сомой и отвести в сторону внука. Гюрза кольцами извивалась под ситом. Отец откинул сито в сторону, и змея в прыжке стрелой вытянула своё тело, целясь в отца. Но он ожидал такое нападение и стремительно шагнул в сторону. Змея на мгновение распласталась на земле, и отец успел отсечь ей лопатой голову. Змея забилась в конвульсиях. Старух сбегала в сарай принесла литровую бутылку керосина, охапку дров, разожгла костёр, положила на него тела грозных пришельцев и облила их керосином. Через полчаса от опасных тварей не осталось и следа. Второй эпизод произошел недели через две. Я вбежал с улицы во двор и вижу отца лежащего на земле с окровавленной головой. Наша собака - среднеазиатская, белая без единого пятнышка голубоглазая овчарка Дамка, заботливо вылизывала рану. Дамка для отца была бдительным неподкупным телохранителем. В городе вскоре после нашего приезда все стали знать: если на дороге валяется мужчина, а около него сидит большая, как телёнок овчарка, то лучше к ним не подходить - порвёт. Я подошел к отцу, взял его за руки и хотел подтянуть его к порогу нашей квартиры, но у меня не хватило сил. Соседей дома не было и я, опасаясь, что отец может умереть, побежал к маме на работу. Она побежала домой. По дороге она несколько раз гневно произнесла слово "обормот". Мама туго перевязала рану бинтом, заволокла отца в большую комнату и оставила его лежать на паласе, положив ему под голову кавалерийское седло. Через неделю, как неоднократно вспоминала моя мама, мой отец, Иван Петрович Шубин пьяным полез в быстроте
Гиждуван находился в двадцати километрах от Вабкента. В нескольких шагах от площади находился колхозный базар, а через дорогу разместилась ещё одна большая чайхана. Против неё стояла окруженная с фасада резной колоннадой портика богатая по тем временам библиотека. Я летом любил прибегать туда посмотреть картинки в многочисленных журналах, выставленных на столах на замощенной разноцветными четырехугольными бетонными плитами тенистой галереи. С тридцать седьмого года я не бывал больше в Вабкенте, но думаю, не ошибусь, если скажу, что самой длинной улицей города была улица, идущая мимо минарета с юга на север. Это улица начиналась в метрах трехстах от библиотеки. Дальше простирались хлопковые поля, а за ними - канал, погубивший моего отца. Дальше за минаретом, если идти с юга на север, начинался Вабкентский Бродвей: здесь располагались лавочки со всякой всячиной, парикмахерские, мастерские кустарей. В метрах ста от минарета, на перекрестке главной улицы с второстепенной, слева находился универмаг, а справа столовая - ресторан, где работала моя мама. Столовая имела широкую, длинную веранду, выходившую на улицу, где в летний сезон посетители могли поесть и выпить. В северной части веранды была пристроена небольшая шашлычная, где постоянно жил и работал бобо /дедушка/ Насиб - али. Мясо для шашлыка ему выдавал шеф повар. Дед снимал мясо с костей, варил бульон и продавал постоянным клиентам. Вываренные кости бобо сдавал шеф - повару, который определял чистый вес использованного мяса. В выходные дни зимой и летом мама одаривала меня рублём и я шел к бобо Насиб-али покупать шашлык. Как постоянного покупателя старик иногда угощал меня пиалой шурпы. Сваренной на бараньем бульоне. В столовой был один выход во двор, где располагались склады с запасами продуктов и бетонный ледник, куда с первыми морозами с кустарной морозильной установки завозили лед, пересыпанной поваренной солью. А ворота были постоянно наглухо закрыты. Иногда я помогал старику пилить брёвна и пополнять в шашлычной запас дров. При работе с пилой у меня были две простые задачи. Когда дед тянул пилу на себя, я должен был нажимать вниз на ручку пилы. А когда я должен был тянуть пилу на себя, то поднимал пилу и она шла вхолостую. Две длинные плиты кухни отапливались со двора, и мне нравилось с разрешения истопника длинной кочергой толкать горящие поленья вглубь плиты. Вход на кухню шел из зала столовой. Сразу же за перекрёстком распологались невысокие строения кустарных мастерских, большой театральный зал, где изредко выступали коллективы национальной художественной самодеятельности города или приезжие театральные группы. Во двор столовой открывался служебный вход театра и здесь часто толпились актёры, ожидавшие момента выхода на сцену. В метрах трехстах от этого перекрестка, слева если идти на восток, находился наш двор. Напротив нашего дома и немного назад к перекрёстку высились громадины двух мечетей. У первой был полуразрушен купол над громадным молитвенным залом. Это произошло в конце сентября 1920 года, когда красноармейцы выбивали гранатами засевших в ней аскеров эмира Бухарского, оставленных для прикрытия бегства своего повелителя. Вторая мечеть осталась целой и теперь использовалась под склады различных организаций. Дальше от нас находились жилые кварталы, мусульманское кладбище, небольшое ровное поле, на котором стояло небольшое здание с двумя дизельными установками. Свет в город подавался с пяти часов вечера до двенадцати часов, а зимой с шести часов до девяти. Свет в основном подавался в государственные учреждения, промышленные предприятия вроде хлоппункта, МТС, райпромкомбината, в чайхоны, кустаные мастерские, лавки, кузни, магазины, универмаг, столовую, детсад, больничный городок, в новый жилой квартал, милицию, военный гарнизон. Нам провели освещение благодаря тому, что восточнее нас жил прокурор города. Перекрёсток южнее минарета был образован дорогой, идущей на Бухару и главной улицей города. Вдоль бухарской дороги справа располагались два продуктовых магазина, мастерские промкомбината, артельные лавочки с товарами кустарного производства, три или четыре кузнецы, где очень часто насаживали раскалённые металлические ободы на колёса арб, ковали лошадей. Почти на окраине города стояла приземистая, чистенькая, ладная баня, построенная из дикого камня. Её купола блистали на солнце своими стеклами. В эту баню я ходила вначале вместе с отцом, а потом до пятилетнего возраста с мамой. Такая же по конструкции баня, но на много большего размера была примерно в двухстах метрах южнее городской библиотеки. Недалеко от базара с левой стороны бухарской дороги круглый год работал вместительный караван сарай. Значительная часть его территории была перекрыта кровлей из листовой стали. В этот караван сарай я приходил к моему другу Рузмату, отец которого был заведующим этого доходного предприятия, и мы вместе катались на ишаках. Недалеко от столовой с правой стороны улицы находилась детская амбулатория, салон красоты для мужчин, большой гастроном, фотоателье, книжный магазин, кинотеатр на четыреста мест. У кинотеатра была своя маломощная электрическая станция, генератор которой позволял освещать кинозал, подходы к центру зрелищ, работу киноаппаратуры. Дальше было большое здание тира и районный комиссариат. За комиссариатом простиралась большая площадь. В праздники здесь проходил военный парад, демонстрация, выступления актёров, артистов цирка. За этой парадной площадью за высокими заборами разместились конюшни для лошадей и казармы для красноармейцев. В городе солдаты и командиры редко показывались. За территорией военного гарнизона стояло большое одноэтажное здание средней школы. В шесть лет я пришел со своими более старшими друзьями в первый класс, но меня не взяли в школу, посоветовав еще подрасти. А с левой стороны дороги после универмага шли нотариальная контора, прокуратура, нарсуд, чайхона, мастерская по ремонту велосипедов, мотоциклов, репродукторов, керосинок, примусов, детских колясок, посуды и бытовых приборов. Напротив парадной площади находились райком партии, райисполком, почта-телеграф, райфинотдел, книжный магазин, детский сад. В нём было около сотни детей, из них европейцев всего несколько человек. Русский язык, как и узбекский знала лишь одна воспитательница. Никакой национальной дискриминации от детей или воспитательниц я в детсаде не испытывал. Ко мне всегда относились хорошо. За нашим детсадом дальше на север лежало громадное мусульманское кладбище. Недалеко от детсада с правой стороны дороги находилась небольшая одноэтижная тюрьма и большое здание отдела милиции. За этими зданиями окруженными высоким глиняным забором раскинулся большой, в пять гектаров, богатый фруктовыми деревьями, виноградниками городской сад. Здесь в летнее время работали кинотеатр, спортивная площадка для игр в волейбол и городки, буфет, торгующий холодными закусками, шишлыком, выпивкой, мороженым. По середине сада был большой глубокий вводом около которого вечерами работали читальня, чайхона и духовой оркестр военного гарнизона. Сад был хорошо освещен электролампами. Водоём окружали вековые, в три обхвата, серебристые тополя. Вокруг водоёма и по аллеям сада фланировала местная элита. За этим незабываемым садом раскинулся больничный городок, построенный в конце двадцатых годов. Все больничные корпуса и жилые дома для медперсонала, райкомовцев, технических специалистов, работников Машино-тракторной станции были возведены из жженного кирпича. Новое жилье, крытое листовым шифером строилось дорожно-строительным управлением расположенным рядом с МТС близ автодороги Бухара-Гиждуван. Все жилые строения города представляли замкнутые четырехугольники. На улицу не выходило ни одно окно. Две стороны нашего четырехугольника занимали дома из двух комнат и прихожей. Полы были выложены плоскими, квадратными жженными кирпичами. Наш земельный участок был квадратом со стороной двадцать пять метров. В дальнем углу прихожей было вырыто углубление, закрытое бетонной плитой с мелкими отверстиями. Над этой плитой мы всегда умывались. Вода через отверстия уходила в землю. После прихожей шла большая, высокая комната длиной около восьми метров и шириной более пяти метров. Три окна высотой примерно в два метра каждое и шириной в полтора метра выходили во двор. Летом в проёмы этих окон вставлялись ажурные деревянные мелкоячеистые решетки, на которые натягивали марлю от комаров. Эта злобная живность вечерами тучами нападала на людей. Горожане целыми вечерами жгли во дворах навоз, чтобы дымом прогнать своих беспощадных врагов. И только глубокой ночью, когда становилось прохладно они прекращали массовую атаку. Около города в то время были две старицы длиной по километру и более, заросшие высоким камышом. В этих местах плодились комары. Эти старицы образовались из-за ежегодного прорыва береговой дамбы около Вабкента.
Город Вабкент расположен в 35 километрах от Бухары, в нем проживало примерно двадцать тысяч человек. Самой многолюдной частью города был район, расположенный вблизи минарета, на который уже с десяток лет не поднимался азанчи. Вабкентский минарет, отлично сложенный из жженых кирпичей и украшенный разноцветными изразцовыми плитками, является, по моему мнению, самым высоким в Средней Азии. Вокруг минарета, по его окружности теснились в один ряд с десяток маленьких магазинчиков и мастерская по пошиву узбекской национальной обуви. Рядом с ним, оставив не занятой значительную площадь, находилась большая чайхана, служившая ночным приютом приезжим коммерсантам и командированным специалистам. Рядом с чайханой была билетная касса и зал ожидания для пассажиров. Несколько рейсов в день совершали небольшие автобусы в Бухару, Гиждуван и обратно. Но автотранспорт не обеспечивал полностью поток пассажиров, поэтому рядом с автобусами стояли арбы и арбакеши зазывали клиентов.
Родился я 20 мая 1930 года в старинном среднеазиатском городе Гиждуване. Этот город дал просвещенному миру многих выдающихся мыслителей, поэтов, великих зодчих. Отец мой Иван Петрович Шубин до 1928 года служил в частях Красной армии. 17 августа 1928 года в бою с бандой басмачей под станцией Кизил - Тепо был ранен в левое колено. Через два месяца его комиссовали и направили работать помощником районного военного комиссара в Гиждуван. В 1929 году он женился на моей матери - Ольге Николаевне Батаевой, работавшей в то время санитаркой в хирургическом отделении городской больницы. Крестила меня мать тайком от отца - члена ВКП/б/, в городе Кагане. Крестной матерью мне стала её двоюродная сестра Анна Семеновна Спиридонова, а крестным отцом её муж. В 1932 году мой отец был уволен из райвоенкомата за систематическую пьянку. Наша семья переехала в город Вабкент, где отец стал работать бригадиром столяров - плотников в райбыткомбинате. У отца, как много лет спустя рассказывала моя крестная, были золотые руки. Он мог изготовить стол, двери, оконные рамы, сундук, топчан, двуспальную кровать с пружинным матрацем, кресла, стулья, табуретки, сервант, буфет, шифоньер, этажерку, колеса к фаэтону, арбе и многое другое. Но его погубили слабоволие и страшная тяга к выпивке. Пьянство привело его к преждевременной смерти: 9 августа 1934 года он утонул в большом канале, протекавшем примерно в километре от города.
История Мангытских эмиров
Садриддин Айни
рассказа и о трагическом и о позорном
История требует откровенного, честного
Как я строил коммунизм.
ЧАРИЕВ ЭРИК РОМАНОВИЧ
Размещен: 23/06/2011, изменен: 23/06/2011. 399k.
(charieverik@mail.ru)
Как я строил коммунизм
Чариев Эрик Романович:
Чариев Эрик Романович. Как я строил коммунизм
Комментариев нет:
Отправить комментарий